Polsko-litewski Logos

Artykuł pierwotnie ukazał się 20 X 2017 r. pod tytułem „Польско-Литовский Логос” na stronie geopolitica.ru. Przetłumaczył Jakub Wieczorek.

Wy, Polacy, pomyliliście się w jednym… w waszym durnym katolicyzmie…

Europejska Sarmacja

Arnold Toynbee w swojej schematycznej tablicy cywilizacji mówi o cywilizacji bałtyckiej, włączającej terytorium Polski, Litwy i Łotwy; przy tym uważa, że cywilizacja ta nie utrzymała się i jest obumarła. Jego zdaniem, niektóre cywilizacje, mające przesłanki do przemiany w coś samodzielnego i samowystarczalngo, je realizują, a niektóre, na skutek oddziaływania rozlicznych historycznych czynników – nie. Cywilizacja bałtycka, według niego, należy do zbioru drugiego; ta cywilizacja mogła by była się utrzymać, bo ku temu w określonym okresie historii miała wystarczające geopolityczne, kulturowe i etniczne przesłanki, ale tak się nie stało.

Tym nie mniej, ten region Europy ma rząd charakterystycznych kulturowych właściwości i możemy je po krótce rozpatrzeć.

Na samym początku terytorium Polski odnosiło się do celtycko-iliryjskiego kulturowego kręgu. Na początku I tysiąclecia po Chrystusie była zamieszkała przez germańskie plemiona Skirów, a potem Gotów.

Ziemie, przylegające do Morza Bałtyckiego, od epoki głębokiej starożytności zasiedlały plemiona bałtyckie, które rozdzieliły się w IV–III w. p. Ch. na zachodnie (Prusowie, Kurowie, Galindowie, Mazurzy, Jaćwingowie, „голядь”) i wschodnie (Zemgałowie, Zelowie, Łatgalowie, Żmudzini, Litwini). Potomkowie tych plemion po dziś dzień stanowią zasadniczą część ludnośi Litwy i Łotwy, a zachodni Bałtowie (zbiorczo nazywani „prusami”) byli tępieni lub germanizowani przez Zakon krzyżacki podczas „chrystianizacji”1. Bałtowie reprezentowali najstarszy indoeuropejski lud, głównie rolniczy; który zachował wiele archaicznych cech za cenę tego, że za sprawą przyczyn geograficznych znalazł się na peryferii tych terytorioów, gdzie miały miejsce najważniejsze wydarzenia w historii – podboje, powstawanie i upadki Państw, kulturowe przekształcenia itd. Zajmowały obszerne tereny, włączając w to Pomorze i dół Odry, wschodnią Polskę aż do Buga i Prypieci. Na wschodzie zasiedlenie Bałtów obejmowało ziemie Wielkorosji aż do Wołgi, gdzie u ugrofińskich ludów Powołża do tej pory spotyka się archaiczne zapożyczenia z bałtyckich języków. Najbardziej wschodnie plemiona Bałtów, żyjące w rejonie współczesnej Moskwy, nazywali siebie „Galindią”, „Голядь” w rosyjskiej transkrypcji.

Te ziemie grecki pisarz i geograf Ptolemeusz nazwał Sarmacją europejską. Granice Sarmacji europejskiej Ptolemeusz określał tak: od wschodu Cieśnina Kerczeńska, Meotyda, bieg rzeki Tanaida i Sarmacja azjatycka do ziem nieznanych, które zaczynają się za 63. stopniem szerokości północnej; od południa – Pont Euksyński, rzymskie prowincje Mezja Dolna i Dacja, ziemia Jazygów-Metanastów; od zachodu – Góry Sarmackie, Germania i bieg Wisły; od północy – Zatoka Wenedzka Oceanu Sarmackiego do 63 stopni szerokości północnej2.

Bałtowie byli jednym z ludów tego obszaru Północno-Wschodniej Europy. Reprezentowali indoeuropejską gałąź językową i kulturową, zachowawszy w języku i obyczajach wiele nadwyraz archaicznych cech. Właśnie tak, w językach litewskim i łoteskim łatwo można prześledzić podobieństwa z tą językową formą, na bazie której później wyrósł sanskryt. Najprawdopodobniej, Bałtowie oddzielili się od indoirańskich plemion koczowniczych, które założyły potem indyjską cywilizację wedyjską i cywilizację irańską, w Środkowej Azji, w najdawniejszym stadium jedności indoeuropejskich ludów. Ci Indoeuropejczycy, którzy ze Środkowej Azji odeszli na północny zachód, stali się przodkami Bałtów.

Jednocześnie, koczownicze indoeuropejskie ludy były aktywnymi zdbodywcami i twórcami rozlicznych Państw na terytorium Eurazji. Z początku tę misję wypełniali Scytowie, później Sarmaci. W epoce Klaudiusza Ptolemeusza wydzielał dwie Sarmacje – Azjatycką i Europejską, inaczej nazywaną Sarmacją Hiperborejską. Dla Ptolemeusza ten podział miał czysto geograficzny charakter, ale z perspektywy etnosocjologicznej3, w pełni można rekonstruować ten mało znany etap protohistorii jako systemu najstarszych Państw pod władzą sarmackiej wojennej szlachty, która zjednoczyła pod swoim przywództwem ziemiańskie etnosy krajów bałtyckich i Europy Wschodniej. To znaczy, Sarmację Europejską można traktować jako wskazanie na istnienie jednego lub kilku politycznych tworów, kierujących indoeuropejską kastą wojowników scyto-sarmackiego pochodzenia. Możliwe, że te Państwa były w tej czy innej mierze przedłużeniem Państw scytyjskich, dokąd od najdawniejszych czasów wchodzili i ziemianie (scyto-Pahari), którzy najprawdopodobniej byli przodkami Słowian. W takim przypadku zrozumiałe jest pochodzenie bałtyckiej, która zachowała swoje kastowe cechy wyróżniające od głównej masy miejscowej ludności; te różnice dają świadectwo o życiu koczowniczym. Tak, wojownicy i książęta dawnych Bałtów pili klacze mleko wtedy, gdy większość prostych mieszkańców stosowało napoje na bazie miodu4. W pochówkach bałtyckiej szlachty często odnajduje się szczątki koni i dobytek profesjonalnych wojaków. W ten sposób można założyć, że na terytorium krajów bałtyckich i Polski, a także Rusi Zachodniej (prawobrzeżnej Ukrainy i Białorusi) w starożytności istniały polityczne twory, ludność którego była etnicznie różnorodna, wliczając przodków Słowian, których niektórzy historycy uważają za Wenedów5, i którzy byli zjednoczeni przez polityczną, wojowniczą szlachtę najczęściej scytyjsko-sarmackiego pochodzenia.

Ta teoria wyłoniła się w historii Polsko-Litewskiego Państwa w XVI wieke i została nazwana „sarmatyzmem”6, polscy szlachcice wywodzili do Sarmatów swoje pochodzenie i nimi usprawiedliwiali swoje przywileje i górowanie nad prostym ludem. Bałtowie byli raczej jedną z ważniejszych etno-kulturowych grup Sarmacji Europejskiej, terytorium której zbiega się, mówiąc ogólnie, z granicami cywilizacji bałtyckiej, która – według Toynbee, mogłaby stać się odrębną historyczną rzeczywistością, ale tak się nie stało.

Słowianie i Bałtowie

Zachodni Słowianie pojawiają się na terytorium Polski z końcem I tysiąclecia. Spotykamy plemiona zachodnich Polan (od nich bierze się nazwa kraju – Polska, kraj Polan), Lędzianie (od nich nazwanie Polaków u sąsiędnich Słowiań – „lachy”), Kujawianie, Pomorzanie, Mazowszanie, Wiślanie, Ślężanie (na Śląsku). Ekspansja Słowian staje się najważniejszym czynnikiem Południowej i Wschodniej Europy począwszy od VI wieku p.Ch., i istotnie zmienia równowagę sił i kulturową dominantę wielu społeczności. Na Bałkanach przejawia się to w silnym wzroście wpływu Bułgarów i Serbów. Wschodni Słowianie, przodkowie Rosjan, aktywnie zasiedlają terytorium przyszłego państwa rosyjskiego, a zachodni – Czesi, Słoweńcy i Polacy – rozprzestrzeniają się na północnym wschodzie Europy, sąsiadując z Bałtami i odsuwając ich trochę na stronę. Wschodnie plemiona Bałtów wchodzą w styczność z plemionami staroruskimi, które je częściowo asymilują. A zachodnie – Prusowie – czynnie walczą z Polakami i Germanami. Wszyscy Bałtowie razem odpierają też napady normańskich Wikingów z morza i z północy.

Stopniowo w oparciu o dużo plemiona księstw zachodnich Słowian wyłaniają się protopaństwowe związki; z tych księstw zasadniczymi były księstwo Wiślan w obecnej Małopolsce (rejon Krakowa) i Polan w Wielkopolsce (rejon Poznania).

Po podboju Małopolski przez Państwo wielkomorawskie w 877 roku ośrodkiem formowania się polskiego państwa staje się Wielkopolska ze stolicą w mieście Gniezno. Pierwszym władcą Polski był książę Mieszko I z rodu Piastów; to on właśnie w 966 roku ochrzcił (sic!) Polaków w obrządku katolickim. To było fundamentalnym krokiem w polskiej historii. W odróżnieniu od innych słowiańskich plemion – Ruskich, Bułgarów i Serbów, Polacy wybrali katolicyzm i orientację na Stolicę Apostolską, czemu pozostawali wierni w ciągu całej swojej historii. Przy tym Polsza nie stała się częścią Cesarstwa Austrii jak niektóre inne ludy słowiańskie, które przyjęły katolicyzm (na przykład Chorwaci, Słoweńcy, Słowacy, do Reformacji Czesi itd.), ale podobnie jak Francja zachowała państwową samodzielność w połączeniu z wiernością papieżowi.

Wybór katolicyzmu przez pierwszego polskiego władcę Mieszka był decydującym czynnikiem dla całej cywilizacji bałtyckiej, w tym także dla historyczneego losu Bałtów.

Za syna Mieszka, Bolesława Chrobrego, Księstwo polskie osiągnęło wyżyny potęgi. W 1025 r. Bolesław przyjmuje tytuł króla. Po śmierci Mieszka zaczyna się okres osłabienia Polski. I już przy Bolesławie II Śmiałym Polska znowu odbudowywuje swoje mocarstwo. Po śmierci kolejnego króla Bolesława Krzywoustego w kraju zaczyna się feudalne rozdrobnienie. W zgodzie z Ustawą sukcesyjną Bolesława Krzywoustego Polska była rozdzielona na części: Kujawy, Mazowsze, Śląsk, Pomorze, Sandomierz itd. Właśnie w tym czasie zaczyna się napór Germanów na wschód. Część polskich książąt przyłącza się do Niemców: książę Pomorza Zachodniego uznaje się za wasala niemieckiego Cesarza, a mazowiecki książę Konrad sprowadza Zakon krzyżacki celem walki z Prusami, zachodnimi Bałtami, którzy wciąż tkwią w pogańskich wyobrażeniach dłużej niż pozostałe europejskie ludy.

Źródła Litwy

Równolegle stanowienia się polskiej państwowości ma miejsce polityczne zjednoczenie Bałtów, które otrzymuje ogólne miano Litwa. W ruskich latopisach pierwsze datowane wspomnienie Litwy pojawia się w 1040 roku. W 1198 roku pod kontrolę Litwy przechodzi ruskie miasto Połock i od tego momentu ziemia połocka staje się przyczółkiem dla geopolitycznej ekspansji Litwy na północ i północny wschód. Zaczynają się litewskie najazdy na ziemie nowogrodzko-pskowską, wołyńską, smoleńską i czernychowską Rusi Kijowskiej. W latach 1230-ych czołową pozycję wśród litewskich książąt zajmuje książę Mendog, który od lat 1244–1246 oficjalnie mieni się „wielkim księciem Wielkiego Księstwa Litewskiego”. Konsolidacja Welkiego Księstwa Litewskiego odbywała się w obliczu naporu krzyżowców Zakonu krzyżackiego w Prusach i zakonu Kawalerów mieczowych w Liwonii.

Mendog z przyczyn geopolitycznych w 1251 roku ustanawia związki z papieżem i przyjmuje katolicyzm. Ale ten wybór, w odróżnieniu od Polaków, nie był ostatecznym. Syn Mendoga, Wojsiełk, odmówił przyjęcia tytułu królewskiego, przyjął święcenia w prawosławnym monastyrze i wyprawił się w pielgrzymkę na Afon. Wcześniej w większości poganie Litwini z bólem przyjmowali akty katolickiej chrystianizacji i wygnali katolickiego biskupa, dominikanina Wita. W 1255 roku papież Aleksander IV ogłosił w Polsce, Czechach i Austrii krucjatę przeciwko Litwie. W konsekwencji krucjaty przeciw Litwie ogłaszano jeszcze w sumie trzykrotnie, ostatni raz w roku 1261. Sam Mendog około 1260 roku zerwał pokój z Zakonem krzyżackim i wsparł powstanie Prusów przeciwko władzy zakonnej. Mendog wyrzekł się katolicyzmu i sojuszu z krzyżowcami i wyprawił w ostatnich latach swojego życia kilka pustoszących najazdów na Liwonię, Prusy i Polskę.

W 1316 roku po serii walk o władzę na Litwie przychodzi wielki książę Giedymin, któremu udaje się przywrócić terytorialną jedność i siłę Litwy. Za Giedymina, założyciela dynastii, Wielkie Księstwo Litewskie istotnie zakrzepło w wymiarze wojennym, ekonomicznym i politycznym. Jednocześnie wielcy książęta, wiedząc, że prosty lud pozostaje pogański, rozprzestrzeniu chrześcijaństwa w katolickiej i prawosławnej formie nie stawiali oporu. Po Giedyminie nastąpił okres rozdrobnienia, ale za sprawą czynnej pozycji księcia Olgierda, jedność udało się odbudować, i Litwa stała się dominującym państwem w regionie. Ziemie Wielkiego Księstwa Litewskiego za Olgierda rozciągały się od Bałtyku do przyczarnomorskich stepów. W tym okresie w skład państwa wchodziły współczesna Litwa, całe terytorium współczesnej Białorusi, obwód smoleński, część Ukrainy.

Творение королевства

Od końca XIII wieku w Polsce ponownie zaczynają pojawiać się centralistyczne tendencje. Wielkopolski książę Przemysł II w 1925 r. ponownie przyjmuje tytuł króla i próbuje zachować niezależność od Niemiec. W 1320 r. – kujawski książę Władysław Łokietek koronuje się w Krakowie na polskiego króla i przenosi tam stolicę. Jego zastąpił pierwszy cudzoziemiec na polskim tronie, król węgierski Ludwik (Lajos) I Andegaweński. Historia jego córki Jadwigi, która po nim została królową Polski, stanowi przełomowy moment w polskiej i bałtyckiej historii.

Po śmierci Olgierda w 1377 roku najstarszym w rodzie był jego brat Kiejstut, ale zgodnie z życzeniem Olgierda przekazuje władzę jednemu z synów Olgierda Jagielle.

W 1385 roku wielki książę Jagiełło zawiera Unię krewską z Królestwem Polski, przyjmuje katolicyzm (co było warunkiem Unii) i za żonę bierze następczynię polskiego tronu Jadwigę, stając się tym samym królem Polski i pozostając jednocześnie wielkim księciem litewskim. W 1387 roku Jagiełło oficjalnie kieruje Litwę ku katolicyzmowi.

A zatem, los dwóch ludów i dwóch państw zlewa się. Pojawia się nowa geopolityczna, kulturowa i historyczna forma polsko-litewskiego królestwa. Ono stąpi po linii bałtyckiej i polskiej jednocześnie, z jednoznacznym wyborem katolickiej tożsamości, która dla Polski była już tradycyjną, ale pozostała czymś zewnętrznym dla pogańskiej Litwy. Za Jagiełły zaczynają się prześladowania prawosławnej ludności, czego nie było wcześnie przy w pełni tolerancyjnych pogańskich władcach Litwy.

Polsko-litewskie państwo ottąd rozwija się na drodze Zachodniej Europy, ustanawia feudalizm, który przeobraża do początku XVI wieku królestwo w arystokratyczną Republikę, z dominacją stanu szlacheckiego. Wtedy właśnie kształtuje się sarmatyzm jako feudalna ideologia, zgodnie z którą wojenna arystokracja, szlachta, ma w Państwie wszystkie pełnomonictwa, a król postrzegany jest jako pierwszy wśród równych sobie[7]. Od tego momentu termin Rzeczpospolita staje się oficjalnym nazwaniem Polski.

Польско-Литовское Государство отныне развивается по пути Западной Европы, устанавливается феодализм, который превращает к началу XVI века королевство в аристократическую Республику, с доминацией шляхетского сословия. Тогда-то и складывается сарматизм как феодальная идеология, согласно которой военная аристократия, шляхта, имеет в Государстве все полномочия, а король рассматривается как первый среди равных7. С этого времени термин Речь Посполита становится официальным названием Польши.

Соперник Московии

В эпоху своего возвышения Польско-Литовское королевство становится могущественным соперником поднимающегося Московского царства, с которым оно вступает в исторический спор за контроль над обширным пространством, простирающимся от Причерноморских степей до Балтики, через все западнорусские земли. Здесь мы имеем дело с цивилизационным спором. К Востоку от Польско-Литовского королевства возрастает евразийская цивилизация, наследующая с XV века имперские традиции одновременно – православный византизм и монгольскую кочевую миссию Чингисхана. К западу от этого королевства находится собственно Западная Европа – в первую очередь, Германия, которая также представляет собой нечто отличное от польско-литовской идентичности, но все же гораздо ближе к ней в силу католичества. Но и с русскими у славян поляков и архаических индоевропейцев балтов есть много общих культурных, психологических черт, а также исторических пересечений. Решение это проблемы Востока и Запада и было историческим вызовом для Польско-Литовского Государства, от которого зависело, будет ли оно ядром цивилизации или нет. Теоретически решений было три:

  • полная интеграция в западноевропейский католический мир (через германизацию или, напротив, по модели национального Государства, как в случае католической Франции);
  • переход на сторону православной России, интеграцию в Евразию;
  • сохранение и укрепление собственной идентичности перед лицом Востока и Запада.

Третий путь, если бы он оказался удачно исполненным, и был бы фактом утверждения цивилизационной самобытности. Но этого не произошло. Польша не смогла сделать однозначного выбора ни в ту, ни в другую сторону, но ей не удалось и отстоять свою самобытность в полной мере и, начиная с XVIII века она постепенно утрачивает самостоятельность, и по частям интегрируется в Россию и Западную Европу. Культурная самобытность поляков и литовцев сохраняется, развивается наука, философия и искусство, но утрата политической независимости дублируется размытой идентичностью: поляки и литовцы осознают себя чужими и в европейском контексте, и в контексте Российской Империи. Самобытная сарматская шляхетская Польша, горделивая и трагическая, властная и задумчивая, окрашенная балтийским созерцательным индивидуализмом, не смогла воплотить себя в ясную и самостоятельную форму. Поэтому она может рассматриваться как пограничное явление между цивилизацией Западной Европы и особой евразийской цивилизацией, о которой речь пойдет позднее.

Польская философия: в тени Европы

Польская философия в Средневековье развивалась в контексте общекатолического культурного пространства. В эпоху спора об универсалиях в Польше многие разделяли номиналистские позиции (например, Ян из Кенты, позднее Ян Шиллинг, краковский ученик известного номиналиста Жака Лефевра д’Этапль Гжегош Ставишенский и т.д.), но все же преобладали томистские настроения (Ян из Глогова, Якуб из Гостинина, Михаил Фалькенер и т.д.). Особостью в этот период является тот факт, что один из крупнейших схоластов Средневековья Альберт Великий преподавал в Краковском Университете, оставив там школу, сочетающую аристотелизм с некоторыми платоническими сюжетами. В эпоху Возрождения неоплатонические тенденции из Флоренции дошли до Польши в лице платоника Адама из Ловича.

В эпоху Просвещения польские мыслители следовали за французской и, в меньшей степени, английской интеллектуальной модой, и хотя общество в целом было весьма консервативным, польские философы и ученые стремились соответствовать западноевропейским стандартам. Это привело к распространению в Польше номинализма, механицизма, и позднее прогрессизма, материализма, атеизма, либерализма и демократии. Модернизация польского общества носила не глубокий характер, но в целом польская культура следовала во всем за логикой общеевропейской истории. Поляки мыслили себя неотъемлемой частью Европы, и разделяли ее историческую судьбу и идентичность. Показательно, что в отличие от немецкой культуры Модерн поляками не рассматривался как историческая катастрофа. Более того, он виделся им как прогресс и открытие новых исторических возможностей. Поэтому черный Логос Модерна проникал в польское общество в целом легко и беспрепятственно. Характерная для польской культуры славяно-балтийская депрессивность имела качественно иные причины и формы, нежели сожаление о «сумерках богов». Мы поймем это лучше, если обратим внимание на то философское и культурное направление, которое является по-настоящему оригинальным и стремится отчетливо и концентрированно выразить особенность исторической судьбы поляков и их Dasein. Речь идет о «польском мессианизме».

Миссия сарматов: Польша на страже Европы

Еще в XVI веке в Польше складывается течение сарматизма, о котором мы уже упоминали, утверждающее сарматское происхождение польской и литовской знати. Впервые о сарматизме начал писать польский историк Ян Длугош (1415—1480). Сарматизм проявился в политической консолидации феодальной элиты, стремившейся ограничить монархическую власть короля, в культуре и даже в одежде, так как типичная одежда польского аристократа – жупан, контуш и т.д. были стилизованы под «восточную» моду. Позднее в живописи сложилось целое направление – сарматский портрет. Сарматизм, кроме того, обосновывал близость польского и литовского дворянства, возводя их к общим сарматским предкам.

В этом течении содержались семена будущей национальной идеологии, основанной на том, что у поляков и литовцев есть особая историческая миссия, отличающая их от соседних народов.

В 1633 году об исторической миссии поляков заговорил францисканский монах Войцех Деболецкий, предсказавший победу над турками и мировое господство славян, объединенных под началом поляков.

Миссия поляков мыслилась в католико-европейском ключе как сохранение католической Европы перед лицом

  • османских сарацин (особенно после того, как в 1683 году в крупномасштабном сражении польско-австрийско-германские войска под командованием Яна III Собеского, короля Польского и Великого князя Литовского победили турок, освободив Вену),
  • прусско-скандинавских протестантов (эта тема была особенно актуальна в период захвата Польши шведами) и
  • православных московитов (здесь традиции вражды уходят в далекий период возникновения конкурирующих друг с другом Русского и Польского Государств).

Польша была призвана защитить и сохранить Европу от угрозы с Востока. И это было главной составляющей польской идеи на всех исторических этапах, начиная с сарматизма. Здесь всплывали глубокие исторические и цивилизационные противоречия между двумя Европами – Западной и Византийской, две европейские идентичности. И Польша однозначно помещала себя на сторону Европы Западной. Неприязнь к Византии множилась на ужас перед кочевыми народами степи, что порождало образ двойного зла в лице Московского царства и тех Государств, которые выступали его геополитическими преемниками. В Средневековье это формулировалось как «католический Запад против восточных схизматиков» – на религиозном уровне, а на политическом – как «свободная феодальная Республика против жестокой и непросвещенной тирании» (в этом ключе построена полемическая переписка Московского царя Ивана IV с князем Курбским, сбежавшим в Литву, где Курбский противопоставляет «польский», шляхетский идеал «московскому). В эпоху Модерна этот антагонизм несколько изменил формулировку: «Польша – форпост прогресса и демократии, просвещенного современного общества против реакции, темного прошлого и авторитаризма».

Польское мессианство: Христос народов

После драматических разделов Польши в XVIII веке она утратила независимое политическое существование, а ее народ оказался примерно в том же положении, что православное население Западной Руси после Кревской унии, когда литовская знать позволила католическим властям и польскому дворянству свободно угнетать «восточных схизматиков» в вопросах исповедания и в отношении их социального положения. Роли поменялись, и те, кто мыслили себя «защитниками Европы», оказались в подчинении у тех, от кого они были призваны эту Европу защищать. Это нанесло колоссальный удар по польскому национальному самолюбию и стало причиной той культурной депрессии, о которой мы упоминали. Польское общество стало осмыслять причину того, что в сам разгар Модерна в Европе, оно оказалось под властью консервативных и совершенно не «европейских» московитов. Это потребовало переосмысления польской миссии. Из этого переосмысления родилось новое польское мессианство, на сей раз отягощенное трагическими чертами. В этой новой версии страдания, боль, отчаяние и поражение стали важнейшими мотивами национальной идентичности. Польша отныне сравнивалась с «Христом», распятым между циничными европейскими державами и Империалистическими «восточными схизматиками», униженная, захваченная, покоренная и преданная. Так возникает идея «Христа народов» или «Христа Европы», которая становится новой польской идеей.

Анджей Товянский: Круг Божьего Дела

Одним из первых провозгласил теорию польского мессианизма философ-мистик Анджей Товянский (1799 – 1878), считавший себя пророком и ясновидцем. Товянский утверждал, что к нему в 1939 явился сам «Святой Дух» и «Богородица» и призвали его стать «свидетелем Апокалипсиса». Через год он прибыл в Париж, где основал мистическую секту «Круг Божьего Дела» (Koło Sprawy Bożej).

Товянский учил, что у всех народов есть свои миссии, передаваемые ангелами по мистическим «колоннам» и осуществляемые через избранных личностей. По теории Товянского, Польша — есть страна-Мессия, и польский народ есть «коллективный Христос», посланный в мир, чтобы своими страданиями «искупить грехи рода человеческого». За это Польша и распята. Поляки оказались в рассеянии, как и ветхозаветные евреи, но им предстоит собраться в Польше снова и, пройдя все муки ада, возродить народ и осуществить свою миссию. Настанет час, когда Польша воскреснет, и это станет концом мира.

Самого себя Товянский причислял к пророкам польского возрождения, и полагал, что в исполнении предназначения Польше должны помочь французы. В частности, Наполеона Бонапарта он считал также «посланцем небес».

Согласно учению Товянского, есть три избранных народа – поляки, французы и евреи. Им предстоит в будущем править миром.

Хёне Вронский: абсолют и польская судьба

По всей видимости, совершенно самостоятельно, но следуя той же логике, полностью аналогичную теорию развил другой польский философ, ученый, математик и мистик Хёне Вронский (1776 – 1853), назвав ее «мессианизмом» или «параклетизмом», от греческого слова παράκλητος, «Утешитель», как в христианской традиции принято именовать Святого Духа. Вронский явно продолжает иоакимитскую теорию трех царств или «Третьего Завета», в которой будущий социальный порядок описывается как «царство Святого Духа», то есть «Параклета». Вронский утверждал, что в 1805 году ему открылся «Абсолют», который изменил его сознание, и отныне он мог постичь любые тайны – истории, философии, культуры, математики и иных позитивных наук. Вронский старался облечь свои откровения в математические формулы, что создавало сложности при их интерпретации. Также он посылал многочисленные письма французским и русским Государям с объяснением того, как им следует строить оптимальным образом свою политическую систему. Рекомендации иллюстрировались сложнейшими математическими формулами и мистическими предсказаниями.

Вронский положил в основание своей философии учение об Абсолюте, который, однако, не является полностью отвлеченным началом, никак не соприкасающимся с миром и человеком, но действует в мире сквозь человека. Эта вечность, данная нам в становлении, и есть творческое содержание человеческого бытия. Человек есть выражение Абсолюта, форма его развертывания[8]. И поэтому творчество и знание человека не принадлежат ему самому, но являются синергетическим сотворчеством с Богом. По сути, между Богом и человеком нет антагонизма: Бог хочет, чтобы человек постигал и творил, так как, постигая и творя, он творит сам Абсолют. Вронский полагал, что можно и должно открыть «абсолютный генетический метод» или «Закон Творения», основанный на «непосредственном усмотрении» внутренней сущности Абсолюта.

Мессионизм Вронского носит не просто польский, но славянский характер. Вронский считает, что романский рационализм и германская философия исчерпали себя, и что западноевропейская культура и наука завязли в исторически накопленных противоречиях и ложных оппозициях. Только славянский гений, по мнению Вронского, может и должен вывести человечество на новый виток, когда Абсолютное может быть эмпирически воспринято и осмысленно. При этом положение Польши в составе Российской Империи он понимал не как трагическое поражение, но как возможность нового исторического синтеза – объединения католической религии и русской монархии. Будучи польским патриотом и ревностным католиком, Вронский, служивший некоторое время в русской армии под началом Суворова, любил Россию и не мыслил судьбы поляков вне ее.

Таким образом, польский мессианизм в версии Вронского существенно отличается от концепций Товянского, которого, кстати, Вронский обвинял в плагиате.

Адам Мицкевич: польский пилигримаж к свободе

Высшего расцвета польский мессионизм (по версии Товянского) достигает в величайшем польском поэте Адаме Мицкевиче[9] (1798 – 1855). Так как Мицкевич родился на территории Литвы, то литовцы считают его своим национальным поэтом, а поскольку теперь эта территория входит в состав Беларусии, то белорусы считают его белорусским поэтом. Матерью Мицквевича была крещеная еврейка (Барбара Майевска) из семьи последователей еврейского псевдо-мессии Якоба Лейба Франка, который, по стопам другого псевдо-мессии Саббатаи Цви, провозгласил необходимость «священного предательства», то есть оставление иудеями своей религии и перехода в католичество (как Саббатаи Цви перешел в ислам). Жена Мицкевича, Целина Шимановска, также принадлежала к франкистскому роду (Воловские, до крещения их предок носил фамилию Шор). Она имела видения и считала себя Духом. Психическое расстройство привело ее в Париже в дом для умалишенных, где испытывали очень жестокие методы лечения, откуда ее спас Анджей Товянский, сам периодически имевший видения аналогичного рода.

Эта подробность имеет значение, поскольку движение франкистов было мессианским по своей природе, рассматривало современность как эсхатологическую эпоху и проецировало традиционную еврейскую веру в машиаха на современные европейские условия. Кроме того, в центре еретической секты франкистов стоял культ женщины, а посвященные практиковали оргиастические ритуалы. В ходу было почитание «женского мессии», в роли которой одно время признавали дочь Якоба Франка, основателя секты, Еву Франк. Последователи Франка активно переходили в католичество, и это автоматически гарантировало им по польским законам дворянства. Так, в польское шляхетство XVIII – XIX веков проникло значительное количество евреев, как правило, менявших свои имена на польские, способствовавших распространению идей польского мессианизма. Пример Мицкевича – самый яркий[10].

Мицкевич разделял идеи Товянского, и в своих стихах и пьесах он описывает идеалистические образцы польского и литовского быта («Пан Тадеуш»), величие и глубину национальных характеров, древние обычаи (так, в поэме «Дзяды» приводится дохристианский обряд «кормления покойников», который, по мысли Мицкевича, служит примером связи поколений), героизм польско-литовского сопротивления «москалям» и ужасы подневольного существования. Его знаменитая поэма «Польской матери» заканчивается трагическим предложением польским матерям приучать своих детей с малолетства к цепям, которые им предстоит носить в течение всей жизни. В своих теоретических публикациях (например, “Книга народа польского и пилигримажа», «Kśięgi narodu polskiego i pielgrzymstwa”[11]) он развивает эти же темы в историко-философских терминах.

Мицкевичу принадлежит ряд «пророчеств». Так, он полагает, что в середине XIX столетия Польша и Литва получат независимость, а в дальнейшем Европа объединится вокруг Франции и Польши на базе идей Просвещения, что станет началом «новой эры», когда поляки выполнят свою миссию.

Показательно, что смерть настигает Мицкевича в Стамбуле, куда он приехал с целью способствования созданию еврейского батальона, который должен был принять участие в том, что он считал «финальной битвой» – Крымской войной против России, в ходе которой, как он считал, его пророчествам об освобождении Польши суждено было сбыться. Участие евреев в войне с Россией обладало для Мицкевича символическим значением, так как, с точки зрения польского мессианизма Товянского, избранные народы – это поляки, французы и евреи, и поэтому все они должны быть едины в борьбе с «оплотом зла и притеснения» (царской Россией). В этом также, скорее всего, сказались франкистские корни Мицкевича, так как в Османской Империи существовала самая большая группа саббатаистов, откуда вышел основатель европейской версии еврейского гетеродоксального мессианства Якоб Франк. В реализации плана Мицкевича остановила лишь смерть.

Идеи весьма сходные с идеями Мицкевича разделяли многие польские философы и поэты – например, философ Бронислав Трентовский (1808-1869), поэты Сигизмунд Красинский (1812—1859), Юлиуш Словацкий (1809—1849) и другие. Польский мессианизм в политике вдохновлял уже в ХХ веке гетмана Пилсудского и позднее «Солидарность».

Болеслав Лесьмян: метафизика отсутствия

Польский «черный романтизм» представляет собой особое явление, так как здесь историческая депрессия выходит за рамки рациональных границ и разрывает связи с надеждой на будущее возрождение и освобождение Польши и Литвы. В польско-литовском «черном романтизме» поэты делают решительный шаг от того, чтобы сопрягать аномальное положение дел в мире с историческими обстоятельствами и обобщают трагическое переживание бытия до абсолютных пропорций.

Тщета и ужас в структуре польского экзистирования оказываются не просто следствием исторической несправедливости, но обнаруживаются как проникновение в темную тайну мироздания. Польский мессианизм переходит здесь в эсхатологический гностицизм, причем подчас начисто лишенный спасительного измерения.

Одним из самых выразительных и проникновенных представителей этого направления в польской литературе является поэт Болеслав Лесьмян (1877 – 1937)[12]. Лесьмян является одним из самых авангардных поэтов, создающий трагический, экзистенциально насыщенный мир, в котором мягко свирепствует отчаяние. Приведем одно из самых выразительных его стихотворений «Девушка», которое можно считать его творческой и философской программой

TU TABELA IDZIE

В этом стихотворении содержатся в сжатом виде основные линии «черного романтизма» Болеслава Лесьмяна:

  • плавный переход от живых существ к неживым предметам и теням, как указание не столько на жизнь объектов, сколько на бессмысленность человеческой жизни (в данном случае это молоты, в балладе «Пила» – это пила, становящаяся возлюбленной главного героя и т.д.);
  • трагическое ощущение того, что мир как таковой есть чистое ничто, но никакой альтернативы ему тоже не существует (Nic - tylko płacz i żal i mrok, i niewiadomość i zatrata! Takiż to świat! Niedobry świat! Czemuż innego nie ma świata? );
  • тонкий лиризм смерти и разложения (Łamią się piersi, trzeszczy kość, próchnieją dłonie, twarze bledną… I wszyscy w jednym zmarli dniu i noc wieczystą mieli jedną!);
  • обреченность высокого стремления перед лицом спокойного движения бездны (в стихотворении «Бездна» она названа «скулящей и мечущейся»);
  • триумф вещи или существа, обнаруживаемый в моменте ее абсолютного отсутствия (в стихотворении «Песни Василисы Премудрой», написанном Лесьмяном по-русски, а русским он замечательно владел, он обобщает это в философско-поэтических констатациях высшего напряжения: «Я та, которой нет, – но есть мои мечтанья, /И слышен шепот мой повсюду – на цветах,/ Не чужд и мне живой огонь существованья, /И Богу я могу присниться в небесах!/ Я знаю суетность разгаданных заклятий/И дивно не хочу быть видимей Любви,/ И, как она, живу – вне жизни, вне объятий! /Я – только сон во сне! Я – бред в твоей крови!(…) И дружбою своей до гроба и загробной / Дарят меня давно богатыри всех стран!/ Люби меня за то, что я жизнеподобна, – /За то, что нет меня, царевич мой Иван!”[14])

Поэтическая философия Лесьмяна состоит в метафизике отсутствия. Для него ничто видится как позитивная онтологическая категория: если кого-то или чего-то нет, значит, то, чего нет, лишено темной материальной составляющей, расковано, свободно, предоставлено самому себе и движению творческого духа. Ничто созидательно само по себе; не человек творит из ничто и не Бог – ничто развертывается само по себе как бездна, чтобы тут же вернуться к своему легкому и светлому отсутствию.

Отсюда рождается дуализм поэтической вселенной Болеслава Лесьмяна: трагическому и тонкому движению отсутствия, развертывающего и свертывающего дрожащие миры (с точки зрения Лесьмяна, природа выдумана, самой по себе ее не существует), противостоит насмешливая горилла, описанная в одноименном стихотворении. Горилле непонятно волнение существ – орла, медведя – перед лицом ничто; ничто гориллу не волнует. И лишь когда к горилле приходит ее смерть, она начинает догадываться о том, что она что-то упустила. Но смерть ее жалобные ужимки не трогают – как не трогали гориллу мучения великих зверей, рвущихся к невозможному. И смерть холодно наступает горилле ногой на грудь. Ничто не имеет никакого значения, но именно оно придает значение всему. Его спокойно можно игнорировать вплоть до одного единственного момента: момента смерти, когда каждый с ним в полной мере познакомится. Поэтому поэту и философу следует поторопиться со смертью, чтобы прожить свою жизнь по-настоящему. Это позволит ничто работать сквозь поэта легко и свободно, без отсылок к темным материальным массам, ограничивающим его движение. Если мы свободны только в смерти, то пусть смерть живет сквозь нас уже сейчас, и тогда мы будем свободны всегда, считает Лесьмян. Метафизика отсутствия порождает пространство магического нигилизма, где несуществование становится формой наиболее тонкого и интимного проживаемого бытия. Когда Лесьмян говорит, что нет Бога и богов, нет Любви и сада, нет Девушки и нет тех, кто ее любит и стремится освободить, он не просто вычеркивает все это, но наделяет особой тонкой пронзительной экзистенцией, радикально освобожденной от предрассудков, темных сомнений, вожделений, утилитарных калькуляций или столкновений. Если современность настаивает на то том, что ничего из того, во что верит и чем живет поэт, мистик, гностик, визионер, не существует, в конце концов, черный романтик с этим соглашается. Хорошо, пусть не существует. Но в таком случае, это несуществование, это ничто и есть самое ценное. Не стоит ломать копий, если все настаивают, что этого нет, поэт сдается – да, хорошо, нет. Есть только горилла. Ладно. Путь так. Но в этом случае поэт переходит на сторону небытия и аргументом в этой смене лагеря является смерть. Пока жизнь длится, права горилла. Но в миг последнего вздоха к ней придет вместе со смертью поэт, стоя в стороне, спокойно наблюдая изменение ее лица. Поэт – тихий друг великого ничто.

Такая позиция Болислава Лесьмяна едва ли может быть однозначно квалифицирована в рамках классической онтологии. У нее есть много общего с Хайдеггером, так как Dasein определяется отношением к смерти, и ничто стоит в центре внимания Хайдеггера. Поэтому с определенной степенью приближенности можно отнести ее к особому виду визионерской феноменологии. Есть определенное сходство с буддистской философией, утверждающей, что в центре вещей расположена пустота. Но в целом в контексте польской культуры Болеслав Лесьмян может быть рассмотрен как выразитель польской депрессии в ее чистом экзистенциальном виде. На сей раз, эта депрессия оторвана от краха мессианского замысла и выступает сама по себе. Но вместе с тем она глубинно связана с внутренними пластами польской души. Можно предположить, что в поэзии Лесьмяна наиболее концентрировано и эмпирически точно выступает польский Dasein.

Ненасыщенность Станислава Виткевича

Другим поэтом, писателем, философом, драматургом и художником, относящимся к той же плеяде «проклятых поэтов», был Станислав Игнаций Виткевич (1885-1939). Он считается одним из основателей польского авангарда.

Виткевич, как практически все основные польские художники и мыслители, испытал на себе влияние польского мессианизма, но осмыслил его в гротескных и пессимистически-профетических тонах. Его главным произведением считается роман «Ненасыщаемость»[15], где он излагает свои философские, геополитические и эстетические взгляды в систематизированной форме на фоне драматических событий, олицетворяющих в галлюцинативно-онейрическом контексте судьбу Польши.

Главный герой романа барон Каппен проходит через разные среды современной ему Польши, описанной в некотором вневременном срезе, сочетающем настоящее, будущее и вечное, и пытается выстроить на основании абсурдных и сбивающих с толку ситуаций личный взгляд на жизнь и самого себя. Но общество, в котором он оказывается, фундаментально и неизлечимо больно. В нем самом концы с концами совершенно не сходятся: социальные отношения перепутаны, аристократия развалена, грубые пролетарские и крестьянские низы бессмысленны и хаотичны; отношения между полами первертны, и на пределе эротического старческого остывания лишь извращения способны слегка разогнать усталость и индифферентность – молодость здесь ничего не меняет, молодые столь же мертвы и холодны, как и выжившие из ума старики-извращенцы; религиозная идентичность, католичество, рушится под ударами нигилизма и материализма, оставляя после себя зияющую пустоту; экстравагантные увлечения западноевропейской (рационализм, нигилизм, прагматизм, декаданс) и восточной (спиритуализм, наркотические медитации, секты) культурами еще более сбивают с толку; все различия между героизмом и верностью, низостью и предательством стерты. Это портрет Польши в последней фазе своего исторического бытия, конец польского пути.

Геополитический контекст воображаемой романом «Ненасыщаемость» ситуации таков:

Во всем мире царит геополитический хаос. Москва переходит из рук красных к белым, в Европе установился повсеместно фашизм, напоминающий коммунизм, а кое-где коммунизм, неотличимый от фашизма. Сама Польша сохраняет демократию, в центре которой выстраивает вполне фашистский режим блистательный харизматический психопат-диктатор Космолукович, волевой грубый перверт-садист, огромной энергии… Но с другой стороны, аморфный синдикат Национального Спасения тянется то ли к большевизму, то ли к общенациональному самоубийству, и не прочь при этом ликвидировать Космолуковича. Польша представляет собой форму декадентского кокаинического хаоса, в котором запрессовались все парадоксы и нерешенности европейской цивилизации – в других странах, где воцарился фашизм или большевизм, эта цивилизация фактически отменена, по меньшей мере, мертвецки заморожена.

Русская графиня Тикондерога, отличающаяся, как и другие персонажи романа, декадентскими вкусами и анормальными пристрастиями, пытается объяснить, как Польша оказалась в таком состоянии. Она говорит:

«Вы, поляки, ошиблись в одном… В вашем дурацком католичестве… Будь вы, как мы, русские, под Византией, все ваши комплексы испарились бы в два счета… Православие дало новую ось, где славянство может, наконец, разогнуться во весь свой размер… Вы же погрязли в антиномиях, сформулированных ложно, врагами истины… Если душа плачет, как у нас, славян, она должна убивать, спокойно и гордо, без оглядки…»[16]

Весьма своеобразная, впрочем, апология византизма, православия и славянофильства.

Единственные, кто не теряют головы в этом крахе Европы, это китайские войска. Они провозгласили желтую эру, ввели западный алфавит и осознали, что ранее считавшееся их недостатком (созерцательность, коллективизм), является их главным достоинством. Придя к этому выводу, китайцы двинулись желтой стеной на Запад. Повторяя траекторию орд Чингиза, китайцы покоряют Россию. В конце романа они возьмут Москву и перейдут Одер, чтобы столкнуться с непобедимой армией гения войны польского генерала Космолуковича.

Ситуация осложняется тем, что Польша пронизана сетью агентов нового духовного учения Мурти Бинга, учащего о том, как при помощи особых психоделических веществ достичь состояния «дуального единства». Это подрывает дух. Позже выяснится, что секта – всего лишь инструмент китайской инвазии, усыпляющий бдительность.

В конце романа наступает развязка мировой истории: решающая битва генерала Космолуковича с подступившими к Польше китайцами. В этой сцене сосредоточена вся сущность польского мессианизма. Польша – последний рубеж западной цивилизации, и пусть эта цивилизация, равно как и Польша, находится в ужасающем упадке, кажется, что верность своей роли щита перед Евразией, последнее, что может придать смысл польскому и европейскому бытию в целом.

Генерал-диктатор Космолукович накануне сражения оказывается перед дилеммой, так как ситуация выглядит обреченной. Все приближается к фундаментальному решению. Польские войска выстроены напротив китайской армии. Все наготове. Рука Космолуковича поднимается, чтобы сейчас дать сигнал к бою…

Внезапно Космолукович произносит: «Приказ по армии всем сдаваться китайцам». «Во имя человечества», спокойно добавляет он, расстреливая в спину один польский батальон, поднявшийся против китайцев вопреки приказу о капитуляции. Китайский посланец приглашает Космолуковича в ставку, чтобы отметить “мудрое и человечное решение о прекращении сопротивления”.

Обед. Главнокомандующий китайской армией Ванг поднимает тост:

«Милый генерал Космолукович! Человечество оценит Ваш жест. Вы избавили тысячи людей от страданий и смерти. Мы несем не просто китайскую идею – мы сторонники арио-монгольского смешения. И расы Запада и расы Востока по отдельности исчерпали свой творческий потенциал в истории – вы по-своему, мы по-своему. Нас может спасти только смешение. Тот строй, который мы, китайцы, несем миру, основан на смешении – желтые смогут отныне жениться только на белых, а белые только на желтых. Так мы выведем новую расу, которая будет веселей и яростней, чем мы. Есть ли у Вас, Космолукович, жена, любовница? Да? Теперь они должны принадлежать мне. Я бы дал Вам желтых женщин, но мы расцениваем Вас как слишком большого индивидуалиста. А индивидуализм не совместим с арио-монгольской этикой. Поэтому Вам придется отрубить голову. За Вас, доблестный генерал!»[17]

Голову отрубают. Этим кончается история Польши, история Европы, история Запада.

Роман написан в 1930 году, а спустя 9 лет в 1939 году Виткевич бежит от нацистской оккупации в Восточную Польшу. На сей раз, угроза пришла с Запада. Когда же Виткевич узнает, что 17 сентября в Польшу вторглись советские войска, он на следующий день принимает смертельную дозу наркотиков, пытается вскрыть себе вены. Так, он гибнет в той же самой ситуации, которую описал в своем романе. Его судьба, как и судьба Мицкевича и других польских патриотов и мистиков, была настолько жизненно связана с судьбой Польши, что одно без другого он помыслить себе не мог.

Личный крах Виткевича был для него финалом исторической драмы несостоявшейся цивилизации, призванной выполнить эсхатологическую миссию, но не справившейся с этим. Отсюда глубинная неизбывная горечь польской экзистенции, достигающая предельных сфер черного отчаяния.

Польско-литовский (балтийский) культурный круг в философской карте Европы

Беглое рассмотрение различных сторон польско-литовской истории и мысли в их силовых моментах приводит к некоторым выводам с точки зрения философской карты Европы.

  1. Народы балтийского культурного круга относятся к индоевропейской группе по языку и культуре, а следовательно, в той или иной степени, несут на себе печать трехфункциональной системы и солярного патриархата. Это предопределяет глубинные корни поляков и литовцев. Сарматизм исторически представляет собой акцентирование воинской составляющей индоевропейской модели, то есть усиление второй функции перед лицом первой и третьей, что создало самобытность польско-литовского социально-политического типа, воплотившись в феодально-аристократической системе.
  2. Балтийский ареал является составной частью Западной Европы и находится в прямой зависимости от ее Логоса. Этот выбор был предрешен принятием католичества вначале польским королем Мешко, а затем в Кревской Унии литовским великим князем Ягайло, королем Польши и Литвы. Следовательно, основные процессы, проходящие в Западной Европе в Средневековье и в эпоху Модерна, так или иначе, сказывались и на этом регионе.
  3. В силу удаленности этих земель от основного пространства Западной Европы и этнокультурной специфики соучастие в общеевропейской культуре было спорадическим и фрагментарным, что выразилось в пассивном, реактивном восприятии модернизации и в сохранении многих архаических черт в культуре (например, обращение к народной мифологии в «Дзядах» Мицкевича).
  4. Польский мессианизм представляет собой национальную идеологию эсхатологического толка, структурно близкую к иоакимитским теориям «Третьего Царства», но перетолкованную в особом – славянском – ключе. Этот мессианизм неразрывно связан с мыслью об общеевропейской судьбе и культуре, и чаще всего (хотя и не всегда) ориентирован против византийско-православной и евразийской цивилизации соседней России. Антагонизм Польша (Литва) – Россия является структурообразующим элементом идентичности этого культурного круга.
  5. Экзистенциальной особенностью балтийского пространства является повышенный пессимизм и фрустрация, отчасти исторически обусловленные неудачей в построении особой цивилизации, отчасти не имеющие никакой внешней причины и проистекающие из особого трагического и даже нигилистического настроя, свойственного полякам и литовцам самим по себе.

С точки зрения ноологии, мы видим в польско-литовской культуре явное преобладание дионисийских и кибелических черт при почти полном отсутствии вертикального солярного аполлонизма – платонический вектор в культуре этих народов встречается чрезвычайно редко. С другой стороны, привнесение из Франции, частично из Англии, парадигм Модерна, черной философии материализма, индивидуализма и позитивизма здесь большого сопротивления не повстречало, что видно в успехе номиналистской философии в Польше еще в Средние века и в активном включении польских ученых (в частности, Николая Коперника) в разработку материалистической и механицистской картины мира в Новое время. Для этого недостаточно указания на имитационный и несамостоятельный характер польско-литовской культуры, так как принятие черного Логоса в его модернистском издании требует определенных глубинных внутренних качеств константной структуры культурной среды. Матриахальность может быть отнесена, как это делает Мария Гимбутас, к сохранившимся следам доиндоевропейской цивилизации, а может к особенностям славянского населения, которое в самых разных обществах устойчиво представляет собой преимущественно третью функцию индоевропейской модели, крестьянство, всегда тесно связанное с землей и культами плодородия. В любом случае, титанизм в польско-литовской культуре укоренен глубоко и органично, и сам крах проекта создания балтийской цивилизации есть типичная участь титана – он высоко и стремительно взлетает, но всякий раз низвергается вниз, так и не получив желаемого. В профетических и глубинных картинах Виткевича мы видим впечатляющий образ титанической Польши, Польши Прометея. Титанизм можно увидеть и у многих других польских мыслителей, поэтов и художников. Сама иоакимитская модель трактовки истории может быть интерпретирована как выражение черного Логоса, если движение к «Третьему царству» понимать как прогресс и включать в него Модерн. Здесь мы явно получаем черного двойника Диониса, титана, как телеологический ориентир.

Чтобы яснее понять сущность польско-русского антагонизма по ту сторону исторических перипетий, следует более внимательно рассмотреть структуру культурной идентичности Евразии и особенность русского Логоса, что и будет сделано в дальнейшем. Особенность польской идентичности будет ярче видна именно в этом сопоставлении. Но несколько забегая вперед, мы можем предложить крайне обобщенную и приблизительную схему как цивилизационную метафору.

Представим себе двух славянских братьев – полян. В определенный момент оба брата взрослеют и крепнут настолько, что им приходит пора определиться с выбором своего я. От этого выбора будет зависеть все последующая – тысячелетняя судьба всех их потомков, но и в определенном смысле их самих, как архетипов рода. И удачи и потери, и торжество и муки, и приобретения и нищета, и брак и смерть – все будет зависеть от этого выбора. Один брат – восточный полянин – делает выбор в пользу Византии и через нее ступает в Средиземноморское наследие. Он получает философский язык, культуру, письменность, имперскую модель монархии как идеал симфонии властей, но самое главное – миссию. Отныне его миссия – стать тем, чьему символу присягнул. Как говорил киевский митрополит Илларион, имея в виду русских: «Последние станут первыми», русские приняли христианство последними из окружающих европейских и южно-кавказских народов, но надеются стать первыми защитниками христианства. Это дерзкая и прекрасная великая мечта восточного брата, живущего в Киевских землях. Позднее она воплотится в полной мере в теории Москва - Третий Рим.

Другой брат – западный полянин, поляк – не менее дерзок и решителен. Он хочет доказать свое величие и осуществить свои подвиги веры и мужества, взяв другую идентичность – западноевропейскую. Он берет латынь и латиницу, католическую мессу и западное рыцарство, феодализм и папство, но снова с целью стать тем, кому присягнул, воплотить в истории Запада его финальный трагический и триумфальный аккорд. Это значит – стать «Христом Европы».

Братья поляне очень похожи. Они смелы, молоды, сильны, верны, упорны, решительно настроены на подвиг. Они сделали выбор, и пошли каждый своим путем. Братья-близнецы, вставшие на пути, которые все больше и больше расходились. Так между ними сложилось состязательное поле. Литва, в эпоху своего возвышения, объединившая под своим началом огромные западнорусские земли, стала частью польского плана. Русские сделали ставку на татар и Орду. И соперничество братьев продолжалось, развертываясь с переменным успехом – то усиливался один брат, то другой. Поляки были в Московском Кремле, русские войска брали Варшаву.

К XVIII веку наступила окончательная развязка: восточный брат оказался сильнее. Его восточный – византийский, татарский, евразийский – выбор привел его к собственной цивилизации и ведущей роли в мировом концерте держав. Последние стали первыми. Раздел Польши поставил в этом вопросе точку.

Западный брат проиграл. Вынес он не меньше, дрался не менее храбро, страдал и радовался столь же глубоко и искренне. Экзистенциально его история не менее насыщенна и богата. Но он проиграл. Так бывает. Это практически невозможно признать и принять тому, кто вступил в эту историческую дуэль всерьез и до конца. Кто не давал себе поблажек ни в чем, кто за все платил сполна и кровью. Отсюда глубочайший трагизм польского самосознания, в нем живет надежда на реванш, но если в XIX и даже в начале XX века кто-то мог еще всерьез полагать, что баланс сил обратим, и последнее слово не сказано, сегодня очевидно, что сказано. Защищать Западную Европу больше невозможно и не нужно, так как этой Европы нет. Модерн преобразил ее до неузнаваемости, превратив в пародию на саму себя. Черный Логос опрокинул все основы солярной аполлоническо-дионисийской, имперской христианской культуры, от которой остались пустые симулякры, механические дубли, тени и двойники. Стало понятно, что Европу надо было защищать не от русских, а от нее самой. Но в этом ключе польский брат никогда не мыслил; он был нацелен совсем на другое. И отсюда глубина его отчаяния. И от этого осознания правота восточного брата становится только еще более невыносимой. Конечно, такие мыслители, как Хёне Вронский или такие литературные персонажи, как графиня Тикондерога, а через них довольно весомый сегмент польского общества, начинают догадываться, что путь к польскому величию лежит в грядущем возвышении славянства, но не против России, а вместе с Россией, за Россию и рядом с Россией, но это осознание требует разрыва с глубинной идентичностью – с «Паном Тадэушем» и «Дзядами», с черной мадонной Честоховской и буйным «гонором» сарматской шляхты, с изначальным выбором западного брата.

  1. Gimbutas M. Balts. London: Thames and Hudson, 1963. ↩︎

  2. Птолемей Клавдий. Руководство по географии/ Боднарский М.С. (ред.) Античная география. Москва: Государственное издательство географической литературы, 1953. ↩︎

  3. Дугин А. Г. Этносоциология. М.: Академический проект, 2011. ↩︎

  4. Gimbutas M. Balts. Op. cit. ↩︎

  5. Рыбаков Б. А. Геродотова Скифия. Историко-географический анализ. М.: Эксмо; Алгоритм, 2010. ↩︎

  6. Гваньини Александр. Описание Европейской Сарматии. // Сибирь в известиях Западноевропейских путешественников и писателей, XIII-XVII вв. Новосибирск. Сибирское отделение РАН. 2006. ↩︎

  7. Меховский Матвей. Трактат о двух Сарматиях. – М.-Лг.: 1936. ↩︎


© 2018 Ośrodek Polityki Rozumnej. Wszelkie prawa zastrzeżone.

Powered by Hydejack v8.2.0